Галерея
купит картины
русских и советских художников
XVIII-XIX-XX веков.

Свои предложения
и фотографии работ
отправляйте
по электронному адресу Вы также можете
послать MMS
или позвонить
по телефону:
+7 985 309 4662
с 10.00 до 23.00
 

Выдержки из «Воспоминаний» Александра Бенуа и книги Абрама Эфроса «Профили» замечательно иллюстрируют всю зыбкость и субъективность процесса атрибуции.


…Несмотря, однако, на то, что я всем существом рвался в Париж, мне пришлось, внемля настойчивым просьбам брата Леонтия и его жены, еще на целый день остановиться в Берлине. Дело в том, что они мне поручили показать принадлежащую им картину знаменитому Боде. Эта картина представляла собой исключительную ценность. То была та самая «Мадонна с гвоздикой», которая в собрании Сапожниковых в Астрахани считалась за произведение Леонардо да Винчи и которая ныне всеми авторитетами за таковое и признана, войдя в историю искусства под названием «Мадонны Бенуа». Я лично тогда не совсем верил в авторство знаменитейшего художника, но этого признания мне нечего сейчас особенно стыдиться, раз такой же скепсис я встретил в лице всех тех немецких и французских светил, которым я эту картину показал.

Имея перед собой всего один день, я должен был так распорядиться временем, чтобы за эти несколько часов повидать всех тех, мнение которых было интересно узнать. Переночевав в отеле, я и отправился с самого утра в хорошо мне знакомый Altes Museum к самому Боде, но его я там не застал. Очередное воспаление ножных вен заставляло знаменитого ученого не покидать своего ложа. Достаточно, однако, было, чтобы я освободил картину от бумаги, в которую она была завернута, чтобы сразу возбудить живейший интерес во всем персонале музейных хранителей и чтобы один из них (кажется, Маковский) тотчас же протелефонировал Боде с просьбой меня принять. Особенно же страстный интерес вызвала наша картина в профессоре Мuller Walde, оказавшемся случайно тогда в музее. Он буквально вцепился в нее, потащил ее в музейную фотографическую мастерскую для произведения с нее нескольких снимков, после чего он же понес ее в Кupferstich-Kabinett, желая ее демонстрировать и Максу Фридлендеру. Когда же подошел час, назначенный мне Боде в его особняке, я отправился к нему, не сомневаясь, что он разрешит все сомнения. Лежа в постели, мучимый сильными болями знаменитый Негг Сеheimrat взял картину в руки, добрых четверть часа вертел ее перед собой на все лады, то поднося ее к самому носу, то отдаляя ее на всю длину руки, и наконец изрек свой приговор, который гласил буквально так: Nein! Ein Leonardo ist es nicht, аber еs konnte wohl sein - das Werk eines Mitschulers Leonardos bei Verocchio!* Этот пифический ответ я сообщил затем Мюллеру Вальде, и тогда последний предложил мне картину тотчас же продать,— у него-де имеется кто-то в виду для этой покупки. Я ответил, что мой брат с картиной не желает расстаться, чем беспредельно огорчил почтенного профессора, уже замечтавшего о том, что Мадонна останется за Берлином **. Так, ничего положительного не добившись, я повез Леонардо в Париж, где это бесценное произведение и пребывало затем целый год частью у меня в моей более чем скромной квартирке на rue Delambre, частью у старичка реставратора de Nizrad`a. которого мне горячо рекомендовал Camille Веnoit, кстати сказать, тоже с авторством Леонардо не соглашавшийся…

 

* Нет! Это не Леонардо, но возможно, что это произведение кого-нибудь из соучеников Леонардо по мастерской Вероккио (нем.).

** Приведу тут же два других мнения о «Мадонне Бенуа» парижских ученых—Laf-nestre`a [Лафнестра] и Eugene Muntz`a [Эжена Мюнца]. Первый объявил, что картина — XVI в. и на Леонардо просто не похожа; второй высказал мнение, что ее писал какой-либо нидерландский подражатель Леонардо. Через восемь лет, а именно осенью 1906 г., получилось нечто вроде последствия моей встречи с Мюллером Вальде в Берлине 1898 г. Я был как раз занят, вместе с Дягилевым и Бакстом, устройством большой Русской выставки в Grand Palais, и вокруг шла неистовая стукотня обойщиков и плотников, когда мне подали карточку, на которой стояло: «Ргоfessor Doktor Muller Walde», и не успел я согласиться его принять, как на меня налетела его собственная персона с криком: «Jetzt bin ich fest uberzeugt :Ihre Madonne ist ein Leonardo [Теперь я твердо убежден: ваша Мадонна — Леонардо! (нем.)]. Тут же не присев, не давая мне опомниться, красный от волнения, он стал вытаскивать из огромного, туго набитого портфеля кипу фотографий тех несомненных рисунков Леонардо', которые являлись в его глазах (и на самом деле) подтверждением его уверенности в авторстве великого мастера.

 

Из книги Александра Бенуа «Воспоминания» (книга 4, глава 26)


"…Илья Семенович сказал...", — если это не имело прерогатив безгрешности, то имело вес последнего слова. Чужим оценкам и определениям он должен был давать свою апробацию, чтобы они получили какое-то объективное бытие. Сомневающийся и колеблющийся собиратель приобретал, когда Остроухов говорил: „надо брать". Во всяком случае, негативно его власть была решающей. Его „да" еще можно было взять под сомнение, но его „нет" обесценивало вещь. Так оставалось до самой его кончины. Никакие его ошибки не устраняли для все-московских кругов обязательности прохождения вещи через его руки. Он тиранически охранял это положение. Он чувствительно наказывал антикваров и случайных людей, которые пытались миновать его надзор. Он мог опорочить все, накруг, начисто, непоправимо, обронив формулу: „сбывает подделки". Это разоряло человека. Но зато он умел давать надежный и постоянный заработок тому, кто знал, чего требовал этикет…

 

Из книги Абрама Эфроса «Профили» (статья «Остроухов»)

 
© Акант, 2012. Все права защищены. Использование материалов разрешается при указании ссылки на источник.